Исследование издания Mishpacha, изучившее оружейную культуру в ортодоксальных общинах США, выявило, что ещё пять-шесть лет назад оружие в харедимной Америке было практически немыслимым явлением: пистолет считался атрибутом «неевреев и преступников», а не порядочных еврейских семей. Во многих хасидских домах детям запрещали даже водяные пистолеты. Сегодня в Лейквуде (ортодоксальный пригород Нью-Йорка) работает первый еврейский оружейный магазин со стрелковым тиром, а Михаэль Бергида, владелец бруклинского магазина Samson Armory, рассказывает, что помог оформить документы более чем тысяче религиозных евреев — и основная клиентура именно хасидская.

Аргумент «у евреев нет традиции носить оружие» при ближайшем рассмотрении оказывается историческим искажением. Начиная примерно с XII века и вплоть до XIX европейские евреи были законодательно разоружены — сперва в преддверии Крестовых походов. Массовые погромы значительно труднее проводить, когда жертвы способны обороняться. После Французской революции и еврейской эмансипации это право частично вернулось — и снова было отобрано в 1938 году нацистской Германией. Так что «традиция безоружности» — вряд ли выбор еврейского народа. Это результат многовекового антисемитизма, который со временем стал культурной нормой.

Путь к оружию для ортодоксальных евреев США прошёл через три точки слома. Беспорядки 2020 года (тот самый Джордж Флойд) стали первым моментом, когда абстрактное недоверие к системе обернулось страхом: разгромленные полицейские участки по соседству с синагогами заставили многих усомниться, что полиция вообще способна их защитить. Решение Верховного суда США по делу в 2022 году отменило требование «обоснованной причины» для получения разрешения на ношение в Нью-Йорке и Нью-Джерси, переложив бремя доказывания с гражданина на государство. Так легальное ношение впервые стало реально достижимой опцией, а не привилегией охранников и торговцев бриллиантами. И, наконец, 7 октября 2023 года стало окончательной чертой между «до» и «после»: тех, кто годами хранил пистолет дома, не нося его, оно заставило начать носить постоянно, а жён, категорически возражавших против оружия в доме, — самих отправлять мужей за покупкой. У того же Бергиды продажи после этого выросли, по его собственной оценке, вчетверо.

Социальная стигма отступала медленно. Оружейная субкультура в религиозных еврейских общинах долгое время существовала «подпольно»: люди владели пистолетами, но молчали об этом, опасаясь, что соседи перестанут отпускать к ним в гости детей. Сдвиг не был резким. Показательно, что наиболее активный рост новых владельцев наблюдается именно там, где оружие было табуировано сильнее всего: Боро-Парк, Лейквуд — «еврейские районы». Среди клиентов оружейных магазинов встречаются раввины, директора школ и судьи раввинских судов, хотя не все готовы афишировать это.

За практическим сдвигом стоит более глубокий вопрос — о границах иштадлута, меры личных усилий, уместной при уповании на Б-га. Избыточную озабоченность оружием можно сравнить с одержимостью здоровьем: обе крайности нездоровы, нужен взвешенный баланс между ответственностью и личной верой. Если пистолет реально помогает человеку функционировать, это его законные усилия, а если он нужен лишь потому, что «у всех уже есть», это уже мода. Есть раввины, ставящие под сомнение саму идею, что ношение оружия вообще относится к категории «иштадлут», ссылаясь на позицию, согласно которой поход в синагогу не входит в число вещей, ради которых предписано жертвовать жизнью. Если мир настолько опасен, что нужно нести оружие в субботу ради молитвы, возможно, в синагогу вообще не стоит идти. Но при этом отмечается: общине стоило бы для начала освоить куда более базовые формы личной ответственности — не отвлекаться на телефон, переходя дорогу, — прежде чем переходить к пистолетам.

Практическая сторона вопроса не менее спорна, чем религиозная: способность легально получить разрешение ещё не означает, что оружие стоит носить. Раввины, оценивая обращения членов общины, смотрят на мотивацию — искренняя ли это тревога за безопасность или желание не отставать от знакомых, — на наличие детей в доме и готовность жены. Более строгая позиция допускает ношение практически исключительно при конкретном профессиональном риске, вроде работы с ценностями, и то при условии серьёзного отношения к тренировкам. Ту же фильтрацию неформально проводят и сами продавцы: владельцы магазинов рассказывают, что иногда отказывают клиентам в помощи с оформлением, ориентируясь на интуицию и прямой разговор, — Бергида вспоминает покупателя, который между делом упомянул о серьёзных психических проблемах у нескольких членов семьи, что и стало основанием для отказа. Особую тревогу у собеседников издания вызывают люди с проблемами алкоголя (даже эпизодическими, по субботам), вспыльчивостью или неспособностью безопасно хранить пистолет при детях в доме.

Цена этого перехода, однако, заметно недооценивается самой общиной. Истории небрежного хранения — заряженный пистолет в ящике с носками при трёх маленьких детях в доме — оказываются не исключением, а симптомом системной проблемы. Тренируется после получения лицензии, по некоторым оценкам, не более одного процента владельцев, а стрельба по неподвижной мишени на спокойном стрельбище радикально отличается от попытки нейтрализовать угрозу в переполненной синагоге и в панике. Отдельная и куда менее обсуждаемая тема — рост случаев самоповреждения и суицида в религиозных общинах на фоне доступности огнестрельного оружия в доме, а также несовершенство системы психиатрических проверок при выдаче разрешений. Приём медикаментов или посещение терапевта сами по себе не являются основанием для отказа.

В сухом остатке харедимная Америка проделала путь от твёрдого убеждения, что оружие — это не про нас, через шок беспорядков 2020 года и снятие юридических барьеров в 2022-м, к постоянному ношению как новой норме после 7 октября — и теперь запоздало пытается нагнать эту реальность вопросами вроде того, сколько человек в одной синагоге могут быть вооружены одновременно, чтобы это не создавало риск для остальных.